Неточные совпадения
— Ах, боже мой! что ж я так
сижу перед вами! вот хорошо! Ведь вы знаете, Анна Григорьевна, с чем я приехала к вам? — Тут дыхание гостьи сперлось, слова, как ястребы, готовы были пуститься в
погоню одно за другим,
и только нужно было до такой степени быть бесчеловечной, какова была искренняя приятельница, чтобы решиться остановить ее.
— Мошенник! — сказал Собакевич очень хладнокровно, — продаст, обманет, еще
и пообедает с вами! Я их знаю всех: это всё мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике
сидит и мошенником
погоняет. Все христопродавцы. Один там только
и есть порядочный человек: прокурор; да
и тот, если сказать правду, свинья.
Мужик подъехал к лавке, купил овса
и поехал домой. Когда приехал домой, дал лошади овса. Лошадь стала есть
и думает: «Какие люди глупые! Только любят над нами умничать, а ума у них меньше нашего. О чем он хлопотал? Куда-то ездил
и гонял меня. Сколько мы ни ездили, а вернулись же домой. Лучше бы с самого начала оставаться нам с ним дома; он бы
сидел на печи, а я бы ела овес».
— А ты будто не впутан? — спросил Фроленков, усмехаясь. — Вот, Клим Иваныч, видели, какой характерный мужичонка? Нет у него ни кола, ни двора, ничего ему не жалко, только бы смутьянить!
И ведь почти в каждом селе имеется один-два подобных, бездушных. Этот даже
и в тюрьмах
сиживал,
и по этапам
гоняли его, теперь обязан полицией безвыездно жить на родине. А он жить вовсе не умеет, только вредит. Беда деревне от эдаких.
Вдруг раздались крики
погони, карета остановилась, толпа вооруженных людей окружила ее,
и человек в полумаске, отворив дверцы со стороны, где
сидела молодая княгиня, сказал ей: «Вы свободны, выходите».
Трудно было
и обедать: чуть зазеваешься, тарелка наклонится,
и ручей супа быстро потечет по столу до тех пор, пока обратный толчок не
погонит его назад. Мне уж становилось досадно: делать ничего нельзя, даже читать.
Сидя ли, лежа ли, а все надо думать о равновесии, упираться то ногой, то рукой.
При кротости этого характера
и невозмутимо-покойном созерцательном уме он нелегко поддавался тревогам. Преследование на море врагов нами или
погоня врагов за нами казались ему больше фантазиею адмирала, капитана
и офицеров. Он равнодушно глядел на все военные приготовления
и продолжал, лежа или
сидя на постели у себя в каюте, читать книгу. Ходил он в обычное время гулять для моциона
и воздуха наверх, не высматривая неприятеля, в которого не верил.
И сидят в санях тоже всё черти, свистят, кричат, колпаками машут, — да эдак-то семь троек проскакало, как пожарные,
и все кони вороной масти,
и все они — люди, проклятые отцами-матерьми; такие люди чертям на потеху идут, а те на них ездят,
гоняют их по ночам в свои праздники разные.
Тут ясно было видно, что тигр долго
сидел на одном месте. Под ним подтаял снег. Собаку он положил перед собой
и слушал, нет ли сзади
погони. Потом он понес ее дальше.
Я ведь
и зашла-то к ним контрабандой, старуха не знала, что я
сижу, а то, пожалуй,
и прогнала бы.
В другом месте скитники встретили еще более ужасную картину. На дороге
сидели двое башкир
и прямо выли от голодных колик. Страшно было смотреть на их искаженные лица, на дикие глаза. Один погнался за проезжавшими мимо пошевнями на четвереньках, как дикий зверь, — не было сил подняться на ноги. Старец Анфим струсил
и погнал лошадь. Михей Зотыч закрыл глаза
и молился вслух.
— Уж
и не знаю. Бились мы, бились с ней, так
и отступились. Ни на барщину не
гоняют, ни на свою работу не ходит;
сидит дома белоручкой.
Солнце с полден своротило, когда запылилась дорожка, ведущая к Свиблову. Тихо в погосте: Сушило после обеда отдыхал, дьячок Игнатий да пономарь Ипатий
гоняли голубей; поповы, дьячковы
и пономаревы дети по грибы ушли, один Груздок
сидел возле мостика, ловя в мутном омуте гольцов на удочку. Заслышав шум подъезжавшей тележки, поднял он голову
и, увидев молодого человека, одетого по-немецкому, диву дался.
Я замечал иногда, что Параша что-то шептала моей матери; иногда она слушала ее, а всего чаще заставляла молчать
и прогоняла,
и вот что эта Параша, одевая меня, один раз мне сказала: «Да, вы тут
сидите, а вас грабят».
Внимательно смотрел Розанов на этих стариков, из которых в каждом
сидел семейный тиран, способный
прогнать свое дитя за своеволие сердца,
и в каждом рыдал Израиль «о своем с сыном разлучении».
Нюрочка так
и обомлела от страха, но, на ее счастье, окно оказалось запертым изнутри. Светелка, где они
сидели, единственным окном выходила куда-то на крышу, где Вася
гонял голубей.
Рядом с ней
сидела Аграфена, одетая по-зимнему, в нагольный тулуп. Она замерла от страха
и все прислушивалась, нет ли
погони.
Там у вас, Шатов, старуха где-то
сидит; старуха-то старухой, но не оставляйте
и вы, муженек; посидите подле, авось пригодитесь; Марья-то Игнатьевна, кажется, вас не
прогонит… ну, ну, ведь я смеюсь…
— А лесопромышленник… На Каме большая дача у него… Жду вот теперь плотов, по первому половодью
погнали… Лес сплавляем до Астрахани, так надо вот встретить, проверку сделать… Да тут еще с купцом с одним заподрядиться надо… Вот
и сижу пока.
— Помилуйте, истощены все меры кротости… ни голос религии, ни сила власти, ничто… — зарапортовал было Пшецыньский, отчасти смутившийся столь начальственным
и бесцеремонным тоном адъютанта, на обер-офицерских
погонах которого
сидело всего только три звездочки.
Но вот послышалось шарканье туфель,
и в комнатку вошел хозяин в халате
и со свечой. Мелькающий свет запрыгал по грязным обоям
и по потолку
и прогнал потемки. Тетка увидела, что в комнатке нет никого постороннего. Иван Иваныч
сидел на полу
и не спал. Крылья у него были растопырены
и клюв раскрыт,
и вообще он имел такой вид, как будто очень утомился
и хотел пить. Старый Федор Тимофеич тоже не спал. Должно быть,
и он был разбужен криком.
Через полчаса он
сидел в маленьком плетёном шарабане, ненужно
погоняя лошадь; в лицо
и на грудь ему прыгали брызги тёплой грязи; хлюпали колёса, фыркал, играя селезёнкой, сытый конь
и чётко бил копытами по лужам воды, ещё не выпитой землёю.
Потом он долго, до света,
сидел, держа в руках лист бумаги, усеянный мелкими точками букв, они сливались в чёрные полоски,
и прочитать их нельзя было, да
и не хотелось читать. Наконец, когда небо стало каким-то светло-зелёным, в саду проснулись птицы, а от забора
и деревьев поползли тени, точно утро, спугнув,
прогоняло остатки не успевшей спрятаться ночи, — он медленно, строку за строкой стал разбирать многословное письмо.
После обеда в небе явились светло-синие пятна, отражаясь в устоявшейся воде луж на дворе.
И вот — перед самой большой лужей
сидит на корточках вихрастый остроносый мальчик,
гоняя прутом чурку по воде,
и что-то кричит, а вода морщится, будто смеясь в лицо ему.
Он
сидел уже часа полтора,
и воображение его в это время рисовало московскую квартиру, московских друзей, лакея Петра, письменный стол; он с недоумением посматривал на темные, неподвижные деревья,
и ему казалось странным, что он живет теперь не на даче в Сокольниках, а в провинциальном городе, в доме, мимо которого каждое утро
и вечер
прогоняют большое стадо
и при этом поднимают страшные облака пыли
и играют на рожке.
На телинском вокзале была масса народу. Пили водку
и чай, ужинали. Рядом со мною
сидел сухой интендантский чиновник с
погонами статского советника. Он рассказывал своему соседу, обозному подполковнику, как они нигде не могут найти перевозочных средств, как жгут склады. Интимно наклонившись к собеседнику, он громким полушепотом прибавлял...
С вашей стороны прошу быть совершенно откровенною,
и если вам не благоугодно будет дать благоприятный на мое письмо ответ, за получением которого не премину я сам прийти, то вы просто велите вашим лакеям
прогнать меня: „не смей-де, этакая демократическая шваль, питать такие чувства к нам, белокостным!“ Все же сие будет легче для меня, чем
сидеть веки-веченские в холодном
и почтительном положении перед вами, тогда как душа требует пасть перед вами ниц
и молить вас хоть о маленькой взаимности».
Артамонов молчал, тревожно наблюдая за сыном, ему казалось, что хотя Илья озорничает много, но как-то невесело, нарочно. На крыше бани снова явились голуби, они, воркуя, ходили по коньку, а Илья
и Павел,
сидя у трубы, часами оживлённо болтали о чём-то, если не
гоняли голубей. Ещё в первые дни по приезде сына отец предложил ему...
Доктор медицины
и хирургии, Крестьян Иванович Рутеншпиц, весьма здоровый, хотя уже
и пожилой человек, одаренный густыми седеющими бровями
и бакенбардами, выразительным, сверкающим взглядом, которым одним, по-видимому,
прогонял все болезни,
и, наконец, значительным орденом, —
сидел в это утро у себя в кабинете, в покойных креслах своих, пил кофе, принесенный ему собственноручно его докторшей, курил сигару
и прописывал от времени до времени рецепты своим пациентам.
Кроме меня, в уголке конторы
сидел Иван Макарович Юдин, человечек немой души
и всегда пьяненький. Телеграфистом он был, да за пьянство
прогнали его. Вёл он все книги, писал письма, договоры с мужиками
и молчал так много, что даже удивительно было; говорят ему, а он только головой кивает, хихикает тихонько, иной раз скажет...
— Послушай, Авдей, — с жаром заговорил Кистер
и сел подле него. — Ты знаешь, я тебя люблю. (У Лучкова покривилось лицо.) Но одно мне в тебе, признаюсь, не нравится… именно то, что ты ни с кем знаться не хочешь, всё дома
сидишь, всякого сближения с хорошими людьми избегаешь. Ведь, наконец, есть же хорошие люди! Ну, положим, ты был обманут в жизни, ожесточился, что ли; не бросайся на шею каждому, но почему же тебе всех отвергать? Ведь этак ты
и меня, пожалуй, когда-нибудь
прогонишь.
Даже наша болтливая контора, где все вопросы решаются так легко
и просто, ходит с вытаращенными глазами; почти
и работу совсем забросили,
сидят без пиджаков, как вареные раки, облитые кипятком,
и только по десяти раз газету перечитывают
и мальчика
гоняют за прибавлениями.
Только она одна почему-то обязана, как старуха,
сидеть за этими письмами, делать на них пометки, писать ответы, потом весь вечер до полуночи ничего не делать
и ждать, когда захочется спать, а завтра весь день будут ее поздравлять
и просить у ней, а послезавтра на заводе непременно случится какой-нибудь скандал, — побьют кого, или кто-нибудь умрет от водки,
и ее почему-то будет мучить совесть; а после праздников Назарыч уволит за прогул человек двадцать,
и все эти двадцать будут без шапок жаться около ее крыльца,
и ей будет совестно выйти к ним,
и их
прогонят, как собак.
А вот
и село. Вот запертый шинок, спящие хаты, садочки; вот
и высокие тополи,
и маленькая вдовина избушка.
Сидят на завалинке старая Прися с дочкой
и плачут обнявшись… А что ж они плачут? Не оттого ли, что завтра их мельник
прогонит из родной хаты?
И как
погнал, погнал-то так шибко, что вдруг, — представьте, — впереди себя вижу — опять пара коней,
и на всем на виду в тележке
сидит самый настоящий, форменный враг империи!
Так оно именно по его
и выходит. Надо только
сидеть и радоваться, что дурак дурака дураком
погоняет, а все остальное приложится.
— Об каких это вы всё злодействах допрашиваете? Главное в нашем ремесле — это: laissez passer, laissez faire! [Позволять, не мешать! (фр.)] Или, по-русски выражаясь: «Дурак на дураке
сидит и дураком
погоняет!» Вот вам. Если вы, мой друг, станете этого правила держаться, то
и злодейство само собой сделается,
и все у вас будет обстоять благополучно!
Бывало, спозаранку
прогоняли детей спать, чтобы не изнурились,
и они просыпали половину суток; теперь детей заставляют
сидеть за уроком до тех пор, пока отяжелевшая голова их сама не упадёт на стол.
Подъехав к дому Спичкина, он распахнул шубу
и стал медленно расплачиваться с извозчиком. Извозчик, как показалось ему, увидев его
погоны, пуговицы
и Станислава, окаменел. Пустяков самодовольно кашлянул
и вошел в дом. Снимая в передней шубу, он заглянул в залу. Там за длинным обеденным столом
сидели уже человек пятнадцать
и обедали. Слышался говор
и звяканье посуды.
Возле блондинки
сидела перезрелая дева, одна из тех, которые, как случалось мне потом замечать, вечно ютятся где-нибудь как можно поближе к молоденьким
и хорошеньким женщинам, выбирая таких, которые не любят
гонять от себя молодежь.